Четверг, 2017-12-14
Дом милосердия

Меню сайта
Расскажите о нас!

О ней...

Что было у неё на сердце, порой понять было очень сложно, а то и невозможно. Но оно однозначно состояло из тонких ароматов полевых цветов и трав, нежного летнего солнца с теплыми и ласковыми лучиками, шепота листвы под ранней луной, и едва слышной трели с милозвучными переливами.

Вся она была соткана из таких тонких материй, что порой казалось: а была ли она вообще, или только приходила в каких-то видениях?..

Была ли она красива? Не знаю... Возможно, портрет её не был бы идеальным, но она была прекрасна! Какой-то незримый свет наполнял её так, что сложно было разглядеть её черты. Кажется, отними его, этот свет, и всё в ней вмиг почернеет, и уродливо исказится...

Осенью её радовала шуршащая под ногами листва, зимой всё напоминало сказку: нахлобученные деревья отряхивали серебро, играли на зимнем солнце сосульки, переливаясь радужным цветом, и все вокруг было устлано толстым пушистым белым полотном.

Весна наполняла радостью воскресенья. Ведь все вокруг пробуждалось, оживало, капало, струилось, по-весеннему чирикало... и расцветало! Поначалу очень робко и нежно, потом –как апогей творения – буйно цвело всеми известными красками, во всю мощь красоты и совершенства!

Лето ласкало её теплом и солнцем. Она любила его за возможность поплескаться, погоняться за бабочками...  И за длинные, тёплые вечера.

Она парила за горизонт, вдыхая всю земную красоту! Ей хотелось обнять весь мир! «Эй люди, бабочки, зверюшки.... Я счастлива, как же я счастлива!... Мои, вы, родные!...»

Но люди почему-то видели в ней самого несчастного инвалида, прикованного к постели....

Сегодня дождь бил в окно особенно громко. Ей хотелось открыть окно и умыться ним. И не важно, что ничего подобного не происходило, она уже бежала босиком по мокрому асфальту, купалась в прохладном осеннем ливне. Было так свежо и зябко!... Все это наполняло её неподдельной радостью, которую нельзя было не заметить.

В доме было довольно много икон. Все уже устали ждать чуда. Не ждала только она. Она жила им каждый день, улыбаясь, глядя на лик Пресвятой, и время от времени шептала что-то невнятное: «Батюшка Серафим...».

Он был её другом, хотя никто никогда не слышал, чтобы он что-то отвечал ей. Однако завидная удовлетворенность и искренне тихое счастье выдавало в ней человека, вновь заключившего в свои объятия одного из лучших своих друзей, родного человека.

– Как она?..

– Ох... Да все так же. Мучается... Ничего хорошего! – заключила ухаживающая за ней тетушка.

– Я загляну?..

– ...да поди знай, что у неё на уме! Бывает, щебечет что-то, не умолкая, как только меня увидит, а то, вот как давеча, – и не замечает как будто! Что ей не так?.. Больной человек, что и говорить!..

Отворил дверь в её комнату. Ничего не разглядывая, быстро очутился возле её кровати.

– Доброе утро! – они обнялись.

Широкая улыбка, как всегда, развеяла все опасения.

Это был её родной брат.

– А глазки-то какие умненькие у неё! – кинул он тетушке, покидая дом, – Ну всё неплохо, я вижу!..

В ответ она только вздохнула.

– Ну что, братец твой?! Как всегда – заглянул да побежал?!

– Спешит, на службу ведь ему!..

Тетушка участливо покачала головой: «Спешит... Больно ты кому нужна!», – злая эта мысль сама по себе поселилась в тетушкину голову.

* * *

На Земле был только один человек, который действительно её знал. Они редко виделись. Вернее, он приходил почти каждый день, на часик-другой, но это было так редко... Однако самое главное, что он был! Они были друг у друга, и у них на двоих будто было одно тело, или одна на двоих душа, а может – и то, и другое. Они существовали отдельно от всего мира, и, вместе с тем, и в нём одновременно.

Им даже не о чем было говорить. Да-да! Не будет же единое целое рассказывать себе о себе самом?! Поэтому они часто говорили о всяких смешных или просто занятных глупостях, смеялись. Или молчали. Им всегда было.... Да они просто были и жили!...

Во время посещений, он ухаживал за ней так естественно, как за самим собой. Тетушка потом даже обижалась: «Всё тебе не так, что я делаю. Только он "годит”!...». А она только озаряла её своей самой неземной улыбкой так, что сама тетушка забывала причину прежних сетований, и уже ждала, когда же он снова придёт.

О нём... Если эти двое были одним существом, то он был выражением твердости, решимости, действенности, и, если можно так выразиться, здоровой взрослости этого существа.

Его сердце стучало вместе с её, уже довольно слабеньким, сердечком – как будто любящий родитель вёл за руку, едва вставшего на ножки малыша. В то же время, всё оно было пропитано её неосязаемым миром и благостью, которые вечно перерождались в нём в глубокое и самое сильное чувство. Вернее, это было уже не чувство, а просто свойство его сердца.

Он слыл человеком несколько замкнутым и нелюдимым, жестковатым, но честным и трудолюбивым. На первый взгляд казался недалёким, но вскоре всё более производил впечатление человека, с хорошо развитым логическим мышлением, умеющего принимать трезвые, обдуманные и своевременные решения. От природы лишенный умения льстить, и необходимости питать ею, лестью, собственное тщеславие, он, как правило, не располагал к себе людей, да и не чувствовал в этом ни какой потребности.

Те, кто имел возможность узнать его лучше, старались стать его друзьями, но, не находя ответного расположения, нередко меняли своё отношение к нему, а то и вовсе начинали считать себя его врагами.

Его жизнь, которую принято называть «личной», была тайной, что порождало немало слухов. Она была его жизнью и отрадой. И весь смысл дневной суеты и перипетий сводился к этим часу, другому проведенным вместе с ней.

* * *

Сегодня дождь стучал особенно сильно, и эти звуки почему-то напоминали ему о ней. Казалось, что как только он сосредоточится на каком-нибудь важном производственном вопросе, она тот же час стучала этим дождиком, и все дела вмиг теряли свою важность и срочность.

– Ты слышал? Слышал дождь?.. – с легким задором, и не скрывая своего удовольствия, молвила она, едва заметив его в проеме двери.

– Слышал....

Кто мог понять эти речи?!

Вскоре выражение её лица изменилось, и он почувствовал, что немного взволнован.

Сначала они говорили только взглядами, а потом она произнесла фразу, которую не могла выразить никаким взглядом, и никакими чувствами – тяжеленную, как взведенная гильотина над головой:

– ...тебе не нужно больше сюда приходить.

Ему противен был каждый звук в этом предложении, он бил его по оголённым нервам низким, и оттого ещё более мучительным разрядом. Желая избавиться от подобных мук, он просто прикрыл рукой её уста, и заключил в самые искренние объятия:

– ...ты мой самый родной человек!

Ком в горле норовил закончить этот разговор, но сегодня она не дала волю слезам. Чего же только это стоило! Все, что она могла теперь сказать:

– Я никогда не встану! Никогда!..

На самом деле, речь была совсем о другом, и он ужасался от того, что понимал это!

– Я никогда так не любил! Никогда! Никто в мире так не любил! Я не могу уйти, это невозможно, и ты это знаешь. Мы же повенчаны!

Никто никогда их не венчал... Вернее, никто никогда не делал этого видимым образом, но они знали, что повенчаны, и никогда в этом не сомневались.

Теперь уже слезы отказались ей подчиняться, и его лицо стало мокрым и соленым.

Всё это заставило его немедленно действовать. Так было всегда... Он не терпел ни каких посягательств на неё, и не ждал развития событий, а тут же был готов дать отпор! Даже, когда не понимал, что именно нужно делать.

Тетушка мужественно сносила очередной допрос. Сегодня он был особенно жестким. «И что опять на него нашло?», – недоумевала она.

С непонятной для тетушки целью, он добивался от неё самых мельчайших подробностей! Она списывала это на известный его скверный характер...

– Что сегодня она говорила? чем занималась? как смотрела? как улыбалась? о чем просила? что слышала?.. Кто приходил, как с ней говорил, и что она отвечала?... – нелепые вопросы градом посыпались на несчастную тетушку. В них не было укора, но строгость и требовательность к точности в ответах, порядком выматывали, и вызывали у неё все более заметный протест.

Тетушка воспринимала все это не иначе, как «безумное мужичье самодурство», хотя что-то подсказывало ей, что это не совсем так. И только это «что-то» и подвигало выдержать допрос хотя бы наполовину...

* * *

К доктору! В любой другой день, он бы не очень туда торопился, заранее зная ответ, но сейчас он бежал к нему, как к последней надежде. Доктор только участливо покачал головой... И тут всё вдруг рухнуло! Всё то, что и так держалось на несуществующей, придуманной соломинке, которая теперь называлась «надеждой»....

Ощущение полной беспомощности просто разрушало его, ложилось свинцом на ноги, которые он волочил, неведомо куда, не замечая уже ни вновь припустившегося дождя, ни поздних сумерек.

Вдруг взгляд его опять начал что-то искать с прежней озабоченностью и целеустремленностью. Шаг снова стал легким и быстрым. Храм, вот он! Припасть на колени, целовать каждую ступенечку!....

«Ты! Ты, преподнесший мне, недостойному, самый драгоценный дар – её! Ты должен мне помочь!.. Иначе зачем это нужно?!"

Он уже просто летел к маленькому неказистому, но такому сейчас огромному и самому великолепному храму на земле! Открытая в столь позднее время дверь храма ещё более утвердила его в намерениях.

* * *

Сегодня дождь стучал особенно громко, и просто таки застал батюшку врасплох. Раннее утро всем своим видом обещало погожий день, а тут такое ненастье! «Вот искушение!» – заключил, и не такое видавший иерей. – «Да и дел-то поднакопилось... И слава Богу! Покуда справлюсь, глядишь и ливень утихнет».

Так и случилось – к ночи лить перестало. Порядком уставший, но довольный батюшка уже предвкушал крепкий безмятежный сон. Направляясь к входной двери, он ещё раз окинул оком храм и.... «Ну кто мешал мне дверь запереть!.. Искушение!» – он собрался уже было окликнуть незваного гостя, но почему-то не посмел этого сделать, а подошел к нему почти вплотную и... опустился на колени рядом.

Только к рассвету он заметил иерея рядом.

– Идемте, батюшка, идемте к ней!

Священник безропотно повиновался. Неоднократно каявшийся за свою извечную, непобедимую болтливость, батюшка впервые не мог проронить ни слова, что само по себе немало его поразило, и заставило последовать за незнакомцем. К тому же, не было и тени недоверия...

Дверь её дома была уже открыта, и доктор был здесь. Услышав, что кто-то зашёл, в прихожей показалась тетушка – она была вся измучена, и напугана, но увидев его, облегченно вздохнула, как будто один его приход мог исправить непоправимое.

Доктор вышел из её комнаты, освободив помещение для пришедших, и направив свои усилия на то, чтобы удержать тетушку от каких-либо комментариев и действий.

* * *

Она зловеще хрипела, ясность её сознания вызывала сомнения, но она вмиг развеяла их, протянув ему руку.

– Есть в доме Псалтырь?

Подали. Полилась песнь Давидова!..

Вдруг она успокоилась, перестала хрипеть, и даже начала что-то ему шептать. Он наклонился к ней так, что её губы уже касались уха. Но впервые он ничего не смог разобрать. Она стихла... Печать смерти исказила её лицо, отняв самую неповторимую её улыбку...

Он еще крепче сжал её руку, и целовал её, ещё не остывшую, но уже такую холодную... Мир опустел!

Никто не видел ни его слез, не слышал сетований, что выделяло его из картины всеобщей скорби. Ужасающим был вид осиротевшей тетушки: ведь она тоже любила её, любила как могла.

Он же с того самого, последнего её утра, не издавал ни единого звука, чем заставил сомневаться окружающих в своей адекватности, и стал поводом для участливых взглядов и шушуканий.

 

Все уже собирались было покинуть кладбище, как вдруг он обернулся, и впервые произнес:

– ...и Свет во тьме светит, и тьма не объяла его...

Кто-то недоумевал, но были и те, что не смогли сдержать слез.

* * *

Весть о необычном послушнике вскоре разнеслась по всему монастырю. С постригом не спешили, но все уже называли его Серафимом, и часто по утрам заставали, стоящим на коленях, в храме, где он так провел всю ночь. При этом все послушания были всегда выполнены им самым тщательнейшим образом, он совершенно ни с кем не общался, никто никогда не видел его праздным. Столько тихого счастья и благоговения порой читалось в его лике!.. Все это, конечно, сообразно послушнику, монаху, но при этом всё это было у него так естественно, без внешних признаков какой-либо борьбы или понуждения, что поражало даже старцев, наставивших на путь истинный не одного мирянина.

«Не в прелести ли он какой?» – пристально приглядывались отцы, но не видели и малейших её признаков. Исповедь Серафима каждый раз понуждала духовника сглатывать ком, хотя и здесь послушник был немногословен.

Время от времени его навещал один весьма болтливый иерей. Братия шутила, что Серафим – единственный человек, с которым сей иерей мог помолчать, поэтому-то и захаживает он к Серафиму. Так оно и было. Они молчали. Молчали, как тогда ночью в храме, и молитва в это время сама творилась в их сердцах, мир опять наполнялся, и они упивались этой его полнотой! За этим и ездил он к Серафиму...

* * *

Сегодня дождь застал иерея в пути. Но теперь он уже радовался ему как манне небесной. «Окропиши мя иссопом, и очищуся», – радостно припевал иерей, протягивая руки и умываясь внезапным ливнем.

Серафима он застал в опустевшем дворе. Они по обыкновению обнялись, приветствуя так друг друга, а потом просто стояли под этим проливным дождем, и молчали. Вдруг Серафим заговорил... впервые что-то произнёс в присутствии иерея с того самого первого утра:

– «И Свет во тьме светит, и тьма не объяла его... ». Это были её последние слова...

– Кто она? – тихо спросил иерей, боясь ошибиться в догадках.

– Любовь...

© 2011-2017, Благотворительный приют "Дом милосердия"